Идегей

 


ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ



О том, как Нурадын убил Токтамыша


В бегство обратясь, Токтамыш,
Этот властный и грозный хан,
Переправился через Чулман.
Вместе с отрядом он достиг
Мест, где берет начало Ик,
Где степные ветры сильней.
Согне бронзовошлемных мужей
От преследователей таясь,
Приказал разойтись, боясь,
Что их заметят в голой степи.
Лишь Джанбая держа при себе
Поскакал навстречу судьбе.

Проскакал не более дня.
Знатный Джанбай сошел с коня
Лег и ухо к земле прижал.
Услыхал он: конь Сарала
Под Нурадыном громко заржал.
Дрожь по телу Джанбая прошла.
У Токтамыша-хана тогда
Стала душа белее льда.
Так Джанбаю сказал Токтамыш:
«Вижу: ты мелкой дрожью дрожишь,
Дорого душу свою ценя,
Ты задумал покинуть меня.
Что же, один в степи поскачу.
Лисьего Лога достичь я хочу,
Коль не спасет меня Лисий Лог,
К Лебединому Озеру я
Своего скакуна помчу.
Если будет со мною Бог,
Через тринадцать лет опять
Буду на троне я восседать».

Так сказав, Токтамыш, одинок,
С тем Джанбаем простясь в пути,
Прискакал дотемна в Лисий Лог:
Здесь он задумал ночь провести.
Ухо к земле Токтамыш прижал,–
Услыхал: Сарала заржал,–
Нурадына неистовый конь!
В страхе Токтамыш задрожал,
К Лебединому Озеру он
Поскакал глухою тропой.
Земли и воды за собой
Оставляя, запричитал:

«Ты, Идиля рукав – Ирмишал,
Калтурган – Ирмишала приток,
Видите, как я одинок,–
Где я птицу свою взметну?
Потеряв престол и страну
Где застежки я расстегну
Крепкого панциря моего?
Конь моей жизни свалился: арба
Ехать бессильна без него.
Что же мне готовит судьба?
Где, когда, на какой земле
Отыщу я приют в дупле?
Неука-жеребца где найду,
Чтобы опять воссесть в седле?
Не хранила моя голова
Тайн,– кому же теперь я смогу
Тайные доверить слова?
Верных воинов нет со мной,
У кого же в глуши степной
Попросить совета смогу?»

Так, причитая, он скакал.
Пламень душу его сжигал.
Плечи его тяжело давил
Девятиглазый панцирь стальной.
Решил он,– а раскалялся зной,–
Панцирь и телогрейку снять.
Думает: «Голая степь кругом
Где же мне спрятать в месте таком
Панцирь и телогрейку мою?
Спрячу в емшане, в густых листах.
Если мне поможет Аллах
Вернусь из степных блужданий я
Панцирь найду в емшане я!»
Девятиглазый панцирь свой
Он прикрыл емшаном-травой.

Нурадын, чуть блеснул рассвет,
Прискакал Токтамышу вослед.
Что там лежит в емшане густом
Без присмотра в широкой степи?
Панцирь девятиокий в степи!
Панцирь надел Нурадын, поскакал,
Запах емшана в степи вдыхал.
К Лебединому Озеру он
Мчался, думой одной поглощен.

Рос у озера тихий камыш.
Прятался там хан Токтамыш,
Сердце колоколом звенит:
Как он жизнь свою сохранит?
Он сказал: «Себя успокой,
Сердце мое, не стучи дук-дук!
Нужен ли мне твой звонкий стук,
Если объят я страхом, тоской?
Сколько есть Идегеев? Два!
У меня же одна голова!
Здесь, я чувствую, смерть моя.
О копье мое в два острия,
Там, где битва, не надо стонать,
Помни, что могут тебя сломать.
Надо ль тебе, осина, дрожать?
Если здесь пройдет моя рать,
Срубят тебя, чтоб из тебя
Сделать для копья рукоять,
Чтобы потом лежать на земле,
Запах опавших листьев вдыхать.
Ярый ветер, не ведай тревог.
Если того пожелает Бог,
Я перестану, замолкнув, дышать.
Не взвивайся, песок, не злись,
Дождь польет,– успокоишься ты.
Травка степная, не шевелись,
Рать пройдет,– успокоишься ты.
Не свети мне, солнышко-мать,
Ты погаснешь, как туча придет.
Не волнуйся, речная гладь,
Ты зимой превратишься в лед
Коль мою речь не примешь, вода
Рассержусь на тебя тогда,
Диких кликну я жеребят,
Выпьют тебя до самого дна
Станешь болотом, черна, грязна.
Птица чья шея бела, длинна,
Жалобно помощи не прося
Не раскрывай с мольбою рта,
Нет у меня такого скота,
Чтоб растоптал твое гнездо
Яйца вывела ты в гнезде,-
Сына такого я не обрел
Чтобы собрал их в свои подол.

Если я останусь в живых
Если Аллахом буду ведом,
Если в великий нугайский Дом
Я вступлю властелином-вождем,-
Сокола своего отыщу,
Сокола на тебя напущу,
В небо взлетишь, почуяв страх
И успокоишься в облаках
Если озера ты госпожа,
То хозяин я многих слуг
Вот почему, надо мной кружа
Не терзай тревогой мой слух.
Тот, кто для битвы погнал коня,
С озером тебя разлучил,
А с родною страной – меня.
Сын Идегея Нурадын
Пусть в тоске блуждает один,
Пусть пожелтеет, как я, вдали
От родившей его земли,
Пусть опустеет его колчан,
Пусть бредет сквозь дождь и буран,
Не находя приюта нигде!»

Говорил, оказавшись в беде,
Вольнолюбивый муж Токтамыш:
«Выл я ханом,– что сделал я?
Торжествовала власть моя.
Я народом-страной владел.
Ядом отравленный мотылек
От Нурадына улетел.
Желтый мой золотой чертог
Видишь, разграбил Идегей,
Голос его грома грозней!
Он в страну ворвался, как волк,
Звонкий мой золотой кубыз,
Самый прекрасный в мире, замолк
Соколенок охотничий мой
Золотым колпаком покрыт.
Мой несравненный народ святой
По лодыжку в крови стоит,
А подпруги в девять ремней
Вольно врезались в тело коней.
Золотые у них стремена,
Золотая, сбруя видна,
Золотой недоуздок у них,
Целы зубы, а сами – как львы.
Но взгляни на коней боевых:
Аргамаки стоят мертвы,
Молча на привязи стоят!

Ты пришел, Идегей-супостат,
Отнял все, чем был я богат,
Обнимаешь наложниц моих.
Ждешь, чтоб я навсегда затих,

Чтоб насладиться, ждешь ты дня,
Ждешь, когда обезглавят меня,-
Ты возрадуешься, Идегей!»

К озеру, где полно лебедей,
Приближается Нурадын
Сердце Токтамыша дрожит:
«Нурадын, Идегея сын,
К цели своей упорно спешит
Ханского Рода я властелин,
Я без боя не сдамся врагу.
Приближается Нурадын
Знаю: от смерти не убегу,
В день, для меня роковой, не спасусь-
Даже если с землею сольюсь».

Приближается Нурадын
К озеру, где густой камыш,
Вольнолюбивый муж Токтамыш
Спрятаться в зарослях не успел
Муж Токтамыш и Нурадын
Встретились один на один.
Нурадын возгласил привет
И привет услыхал в ответ.
Токтамыш сказал ему так:
«Помни: не каждый конь – аргамак
Стать верблюдом не может ишак.
Кречетом воробью не взлетать,
Кобылицей корове не стать
Липовому мочалу вовек
Кожаным не стать ремнем.
Снаряженному бедно коню
Знатного бия не стать конем.
Жалкой клячей владеет раб,
Да и сам он жалок и слаб.
Ты же – мой раб, и рабом зовись,
Ибо мой предок – сам Чингиз,
Хан - мой отец, и хан - я сам.
Жизнь свою тебе не отдам.
Ты не осилишь меня в бою,
Но и я тебя не убью».
Нурадын сказал: «Не кичись.
Я –не раб и ты – не Чингиз.
Не бессильный я муравей,
Не всесильный ты Сулейман.
Знавший язык птиц и зверей
Плетью хан Каныбек владел,
Золотой была рукоять,
Он Чингизом привык себя звать,
Но Чингизом не стал Каныбек!
Был когда-то хан Тыныбек,
Был золотым его тебенек,
Хан Чингизом себя нарек,
Но Чингизом не стал Тыныбек
Выл Узи-бей такой человек:
Ногу в стремя златое вдевал,
Но Чингизом себя Узи-бей
Никогда не называл,
Хоть и Чингизом был Узи-бей.

Не называй меня рабом.
Ты не понял сущность мою.
Пред тобой стоять, пред врагом,
Буду, пока тебя не убью.
Слово скажи в свой последний час
Сделай выстрел в последний раз
Славу мне завещал мой дед.
В ночь на вторник, когда слились
Лунный свет и закатный свет,
Выл я зачат, мне равных нет:
Я – от них рожденный мурза!
Не спросив разрешенья отца,
Оседлал я коня-бегунца.
Я – непревзойденный мурза!
Золото и железо – мое
Всюду прославленное копье,
От знатока арабских книг
Жизни смысл и цель я постиг,
Знатный я, законный мурза!
Пусть я не был ничей ученик,
Тайны постиг я арабских книг
О пророках, чей подвиг велик,
О трехстах и шестидесяти.
Да еще о славных шести,
О сподвижниках их узнал,–
Тридцать две тысячи их число,
Я узнал: от земли до небес
Ровно три тысячи лет пути.
Иноверцам для важных слов
Отправлял я своих послов.

Если вдруг ударит буран,
Колоколу не зазвенеть,
Листьям травы не зазеленеть.
Через Идиль, в ночной тишине,
Я перешел на резвом коне.
Устилал я парчою порог.
Осушал свой казанский рог,
Пенистый пьянящий мед
Вместо воды постоянно пил.
Я таким человеком был:
Знатных всадников ценных коней
На базарах я продавал.
Пышные шубы знатных людей
Я на щиколотки надевал.
Меч обнажив, гневом объят,
Вражье войско гнал я назад.
Я, познаньями знаменит,
На аргамаке сидящий мурза.
Мне страдающий дорог джигит,
Ибо я – настоящий мурза!
Одаряет моя рука
Трудолюбивого бедняка,
Я – справедливость творящий мурза!
Люди узнали щедрость мою,
Я богатства свои раздаю,
Их назад не просящий мурза!
Если топор я с меткой беру,
То хозяин я топору,
Я – топор держащий мурза!

Сын благородного отца,
Не возьму я себе бойца,
Если мне свое племя-род
Этот воин не назовет.
Денег в долг не дам никому,
Если его нужды не пойму,
А тому, кто разут и раздет,
Тысячи не пожалею монет.
Друга в беде всегда поддержу,
Но у врага очаг потушу.
Чем же я ниже тех, кто свой род
От самого Чингиза ведет?
Пусть и вправду твой предок – Чингиз,
Эй, Токтамыш, сын Туйгуджи,
Чем же ты выше меня, скажи?

Некогда был Ходжа Ахмет,
Чей хохолок – одна из примет,
Был от него рожден Ир Ахмет,
От Ир Ахмета – Тимиркыя,
Тот, чей отпрыск – Кутлукыя,
От него рожден Идегей,
Я, Нурадын, Идегея сын.
Родословной горжусь своей!
Указал мне цель Аллах
Он со мною во всех делах
Если есть что сказать,- скажи,
Если есть что свершить,-сверши!»

Нурадыну сказал Токтамыш
«Если песчинки ты соберешь –
Прочного камня не сотворишь
Если много рабов соберешь,–
Полководца не сотворишь
Голодающим не спасти
Путников, уставших в пути,
От Чингиза веду я свой род.
Пусть Идегей на престол взойдет,
Голову мне велит отрубить,
Но ему никогда не быть
Падишахом, чей предок Чингиз.
полководца, равного мне,
Чтобы победу добыть на войне,
Идегей никогда не найдет
Не разбираясь в благом и дурном,
Никому не воздаст он добром!»

Вольнолюбивый муж Токтамыш,
Все надежды на жизнь потеряв,
Голову высоко задрав,
К стае гусей обратился так:
«Стая серых вольных бродяг!
Вам не дано, перелетные, знать,
Кто безо всякой вашей вины
С озера вас посмел прогнать
А меня – из родной страны.
Это решил наш враг Нурадын:
вам – по озеру не плыть,
Мне – на родине не жить.
Бога, что вечен и един,
Будем вместе с вами молить:
Пусть и Нурадын, одинок,
С опустевшим колчаном стрелок,
Полон тревог, не зная дорог,
В страхе, в растерянности, в беде,
Не находя приюта нигде,
По осенней земле, как листок,
Катится по странам чужим,
Ветром злым и холодным гоним!»
Нурадын Токтамышу сказал:
«Гуся где и когда я согнал?
Птице не сострадая, согнал?
Разве могу стоять я здесь,
Слушать твои проклятья здесь?
Я – Нурадын, Идегея сын.
Семь покорил я горных вершин.
Все, что ныне извергнул твой рот,–
Черным горем проклятье твое
Пусть на тебя самого падет!

Изгнан мой славный отец тобой,–
Мне заплатишь своей головой.
Одинокий, верхом на коне,
Я скитался из края в край.
Мой колчан был всегда при мне.
То, что ты содеял,– узнай,–
Метательной обратной стрелой
Наконец вернулось к тебе.
Нам пора приступить к борьбе.
Что придет и что стало, скажи.
Кто ударит сначала, скажи!
Молод я, ты годами стар,
Первым пусть будет твой удар».
Токтамыш, годами богат,
Выпустил три стрелы подряд.
Слово не подтвердила стрела,
Ни одна сквозь броню не прошла,
Нурадын стоял невредим.
Он сказал: «С оружьем твоим
Вот и встретился я в бою».
И подставил ему Токтамыш
Венчанную главу свою.
Пасть Нурадын заставил его,
Он мечом обезглавил его.
Голова покатилась легко.
Потекла не кровь, а млеко.
То Нурадын свершил, что хотел:
Голову на копье он воздел,
Поднял над собой высоко.
Молвил: «Теперь скажи слова:
«Может ли раб везирем стать,
И раба признает ли знать?»

Отвечала с копья голова:
«Пусть везирем сделался раб,–
Это не значит, что хан ослаб.
Тело мое под твоей стопой,
Но голова моя – над тобой!»
Так Нурадын закончил бой:
Голову сбросил наземь с копья,
Поднял вновь, вскочил на коня
И погнал Саралу домой.