Идегей

 


ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ



О том, как Нурадын встретил Джанбая,вступил с ним в спор, и о том, как Джанбай поссорил Идегея с Нурадыном.


Он соратников отыскал,
Вместе с ними вперед поскакал.
Осокорь вырос в глуши степной,
Рядом с ним – скакун вороной,
Чья повернута голова,
А под ним незнакомец спит.
Нурадын порешил сперва:
«Я сейчас убью чужака»,–
Но отторглась от сабли рука:
«Не мужчина, а баба тот,
Кто на спящего нападет,
Кто безоружного убьет».
Так разумно он рассудил,
Спящего Нурадын разбудил.
Просыпаясь в глуши степной,
На мгновенье Джанбай застыл
И, привстав, Нурадына спросил:
Эй, Нурадын, Нурадын, постой.
Дела не доводи до конца.
На густогривого жеребца
Где ты сел, Нурадын, скажи?
Панцирь девятиглазый мой
Где надел, Нурадын, скажи?
Радостно в доме ханском жилось,
Молоко кобылье лилось,
Где ж Токтамыш, мой властелин?»

Так ответствовал Нурадын:
«На вороного с гривой густой
Там я сел, где дневал-ночевал.
Панцирь девятиглазый твой
Там надел, где врагов убивал.
Хана, что восседал высоко,
Что кобылье пил молоко,
Я выискивал в Лисьем Логу,
К Лебединому Озеру я
Поскакал вослед врагу.
Хана Токтамыша того,
Близкого родича твоего,
Чья была бессильна стрела,
В правой битве сбил я с седла,
Отнял душу я у него.
Эй, Джанбай, простаков ловец,
Мне говорили, что ты певец
И как чичен, слыхал, ты хорош,
Если хвалебную песнь в честь меня
Хитроумный Джанбай, ты споешь,
Я в живых оставлю тебя,
Я не обезглавлю тебя.
Если ж себя восхвалять начнешь.
Я тебя, нечестивца, убью,
Голову заарканю твою,
И ее на скачках вручу
Победителю-силачу!»

Так Джанбай отвечал ему:
«Где слова я для песни возьму?
Я – в растерянности, я – глупец,
Я – не чичен, я – не певец.
Пусть на твой присылают зов
Всех твоих чиченов-певцов,
Но пока ты ждешь их, тебя
Тлеющим подожгу огнем,
Вспыхнешь и сгоришь ты в нем!»

Произнес Нурадын слова:
«Не прошлогодняя я трава,
Чтобы там, где высохший дол,
В тлеющем сгореть огне.
Лучше, Джанбай, поведай мне:
Что ты знаешь? Что ты нашел?»

«Эй, Нурадын,– сказал Джанбай,–
Первенства не ищи, не желай.
Если о том, что знаю, спою,
Если спою о том, что нашел,–
Пламя охватит душу твою.
На горе, на утесе крутом,
Воины собрались вчетвером,–
Кто же станет у них вождем?
Шестеро – у них за спиной,
Кто же станет их старшиной?
Пала на землю ночная тень.
Зародится ли новый день?
Эй, Идегей, эй, Нурадын,
Новый день взойдет ли для вас?
Звезды, что выше горных вершин.
Не погаснут ли в утренний час?
Четырех перевалов достичь
Может ли длинный хвост скакуна?
Может ли жить спокойно страна.
Если страха она полна?
Воинов сплотит ли ряды
Станет ли ханом Кадырберды?
вудет ли наше знамя опять,
Как в былые годы, сверкать?

Темный лес пред степью растет,
Темный лес ~ вольнодумпа душа.
Если б знать, что наш день взойдет
Что, осенив могучую рать,
Знамя будет реять опять!

Знать, что, покинув небесный свод,
Старый сокол в траву упадет!
Знать, что серебряное копье
Попадет предводителю в рот!
Знать, что воины прежних лет
на военный сойдутся совет!
Знать, что войск четырех вожаки.
В шубах, чьи бархатны воротники,
что Джанбай, кем гордится страна
Как в Токтамышевы времена,
Возглавляя державу, придут,
Возвратив себе славу, придут!
Что заодно придет Нурадын,
Тот, кого породил Идегей,
Кто не отступит от цели своей!»

Услыхав, что Джанбай говорит,
Подскочил дагестанец-джигит
Сделал так джигит Маметкул,
Что Джанбая конь подтолкнул,
Меч алмазный джигит обнажил,
Полоснуть Джанбая решил.

Нурадын отвел его меч.
Начал Джанбай такую речь:
«Там, где даже ворон не сел,
Гуся ты посадил, Нурадын!
Там, где и коршун сесть не хотел,
Лебедя ты посадил, Нурадын!
Кровь мою, раба отогнав,
Ты, Нурадын, поймал в рукав.
Тех рабов, что пошли за тобой,
Ты возвысил и стал их главой».

Маметкулу сказал он слова:
«В завитушках твоя голова,
Как урус, желтовласый раб,
Словно волк, остроклыкий раб,
Словно лис, красноликий раб!
Где твоя совесть? Где твоя честь?
А у меня предводитель есть.
Есть у меня властитель земли,
Тот, кто помыслы знает мои.
Ну, а с вами, черкесы-рабы,
Сыновья государства гор,
Ни к чему мне вести разговор!»

Нурадын сказал: «Эй, Джанбай,
Кто коварней тебя и хитрей?
Если ты умрешь, Кин-Джанбай,
То земля не станет полней,
Если жизнь обретешь, Кин-Джанбай,
Жизнь твоя не станет честней.
Что с того, что тебя убью?
Мне ли душу марать свою?
Токтамышу служил,– будешь жить,
Чтоб отцу моему служить».

...Вот пред ним Золотой Дворец.
Голову Токтамыша храбрец
Из переметной достал сумы,
Бросил к ногам Идегея ее,
Молвил отцу слово свое:

«Не давал передышки врагу.
Днем и ночью Скакал, и на след
Я напал в Лисьем Логу.
Торопясь, прискакал чуть свет
К Лебединому Озеру я.
Мой густогривый у камышей
Фыркал, пугая диких гусей,
Я притаился, и конь затих.
Хана я, наконец, настиг.
Долго беседа наша текла.
Вынул я меч, и смолкли слова.
Выбил я хана из седла.
Пред тобой – его голова.

«Эй, Нурадын,–сказал Идегей,–
Смело, честно ты мне послужил.
К цели своей ты путь проложил:
Пусть Ханеке станет твоей».

Пятиглавый шатровый дом
Возвышается вдалеке,
Подъезжает Джанбай к нему.
Плачет ханская дочь Ханеке
В пятибашенном этом дому.
Увидал ее Кин-Джанбай
И сказал: «Не плачь, не рыдай.
Твой отец обласкал меня:
Выл безлошадным,– дал мне коня,
Был я без шубы,– шубу мне дал,
Дал мне арабских коней боевых,
Дал мне множество шуб меховых.
Прошлых дней не вернуть, Ханеке,
О, не плачь, не рыдай в тоске.
Хана – родителя твоего,
Хана – властителя моего,–
Токтамыша настиг Нурадын,
С плеч его он голову снес,
Голову Идегею привез,
Под ноги Идегею швырнул.
Славно послужил ему сын,
И за службу свою Нурадын
У отца попросит тебя:
Нурадын, чей отец – Идегей,
Не отступит от цели своей!
Ханеке, Ханеке, мне внимай:
В час, когда войдешь в Хан-Сарай,
К поясу привяжи кошму,
Чтоб широким врагу твоему
Показался твой узкий стан.
Увидав тебя, Нурадын
Пусть подумает: ты зачала.
Спросит он: «Чьи это дела?»
А ты: «Это сделал твой отец»,
Если нам поможет Творец,
На отца Нурадын нападет,
Оба погибнут: и этот, и тот!
Мы избавимся от беды,
Нашим станет престол золотой,
И твой брат, султан молодой,–
Воцарится Кадырберды,
На века Токтамыша род
Власть, престол, страну обретет!»
Как научил ее Кин-Джанбай.
Ханеке вошла в Хан-Сарай,
К поясу привязав кошму.
Нурадын, увидав Ханеке,
(А держал он домбру в руке),
В потрясении произнес;
«Это что?» – И в ответ ему
Ханеке, погладив кошму,
Молвила: «На этот вопрос
Может ответить твой отец».
И Нурадын поверил ей.
Угля сделался он черней.
В гневе направился туда.
Где на траве сидел Идегей,
Бросился, яростный, с криком: «А!»,
И домбра, что в руке была,
Не выдержала, взвилась,
Идегею попала в глаз.
Вылетел глаз от удара домбры.
Стал Идегей кривым с той поры.